Кино

«Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи.
                               Он кипятит пучину, как котёл, и море претворяет в кипящую мазь;
                       оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою».
         Книга Иова (Иов.41:22-24)

Ветхозаветное морское чудовище, послужившее названием для фильма Андрея Звягинцева «Левиафан», пересекло Атлантику и, завоевав очередную награду уже не в Европе, а в США, вызвало бурю споров как среди авторитетных кинематографистов, так и в пользовательских форумах Рунета.

Так, что же так огорчило кинокритиков? Некоторые с негодованием поспешили окрестить режиссера картины Андрея Звягинцева чуть ли не главным «русофобом» в российском кинематографе, а также «артхаусным конъюнктурщиком» и «угодником» международных кинофестивалей через очернение отчизны на фоне западных антироссийских настроений.
 
Но заглянув поглубже в творчество Звягинцева, в фабулу картины и в цель, которую преследовал автор, становится ясно, что есть только одно намерение и один ориентир – колючая правда.      

В недавнем 2007-ом при окончание съемок «Изгнания» известен случай, когда авторитетный отборщик Каннского кинофестиваля Жоэель Шапрон буквально попросил Звягинцева удалить лишь одну последнюю сцену фильма и тогда «Изгнание» стало бы фаворитом в номинации. Звягинцев отказался, подтвердив свое подлинное и бескомпромиссное авторство, тем самым для многих закрыв тему своего творческого притворства и фестивальной конъюнктуры.

Но вернемся к «Левиафану». Побудительным мотивом картины стала история сварщика из штата Колорадо Марвина Химейера, который после длительного конфликта с местными властями по поводу территории, на которой находилась его мастерская, с помощью  бульдозера разрушил 13 административных зданий, после чего покончил жизнь самоубийством. 

Так вот и в «Левиафане», главный герой – автослесарь Николай, борется с коррумпированным мэром, который собирается отобрать все его скромное имущество, и терпит сокрушительное поражение. И если в случае с колорадским сварщиком – имел место бунт и последний роковой мятеж непокорности перед суицидом, то в «Левиафане» мы видим более распространенное безвыходное развитие – сплошное социальное и  духовное фиаско. 

И тут Звягинцев беспощаден к зрителю, равно как и беспощаден сам Левиафан, а им в фильме является сама власть в облике аморального мэра, коррумпированное и дискредитированное упадническое духовенство, которое покровительствует злу, как бы давая метафоричной гидре сознательную индульгенцию, причем от имени Бога. 

Бог в фильме предстает, скорее, не в православной, а в какой-то ницшеанский трактовке, ибо в социальной модели истории он кажется просто отсутствующим, умершим, а вместо него, да и от имени Его «правосудие вершат» безнравственные местечковые феодалы и нечестивые грешники в рясах. 

Многие наивные зрители задаются тривиальным детским вопросом: а где же положительные герои? Ответ очевиден: нет героев положительных и отрицательных, общество в подавляющем своем большинстве вырисовывается из палитры полутонов, сложносоставных и парадоксальных характеров. И этому разноцветью подвержены все: от колорадского социального мученика до маленького человека из городка Прибрежный – автослесаря Николая, чье противоборство обречено на поражение, так как метафоричный лиходей не будет щадить никого и порой даже не даст беспомощному сопернику права на борьбу в неравных условиях.

Заключительная сцена зарифмованная с прологом – сцена прихожан в церкви, построенном на руинах дома Николая, где звучит проповедь священника, проповедь, похожая на приговор, в церкви, атмосфера которой навеяна грехом, но грехом прощенным, по крайней мере на земле.

Земля в фильме определенно играет ключевую роль – это натура, потрясающая по красоте и ужасающая холодом безразличия. Внезапно на фоне настораживающих кадров полной безмятежности вод Баренцева моря, раздаются волнительные звуки музыки композитора Филиппа Гласса, которые символизируют духовный хаос и социальный апокалипсис.

Винить художника в том, что он лишил зрителя надежды, кажется достаточно наивным. Гораздо глубже скрыт смысловой код и транслируемый автором импульс, тревожный сигнал, который умоляет быть начеку, остепениться, оглянуться, дабы не стать добычей не мифологического, а вполне земного вездесущего Левиафана. -0-     

Карен Аветисян — специально для «АРКА Style»